33a504c8

Ковалевская Е А - Реквием



Е. А. КОВАЛЕВСКАЯ
РЕКВИЕМ
Светлой памяти моих родителей
Публикация и вступительная заметка Ольги Михайловой
"Военные" письма лежали в ящике старого письменного стола. Я знала об их
существовании, но стеснялась попросить у мамы разрешения прочесть их, боясь,
что там будет что-то слишком интимное, касающееся лишь их двоих. Но в письмах,
как и в чувствах, оба они были удивительно чисты и целомудренны. Я прочла их,
когда не стало мамы, не стало "нашего дома" - комнаты с широким, во всю стену
окном. Теперь оно чужое, модные белые жалюзи закрывают его. А совсем недавно
это окно было частью нашей жизни. Стоило отойти на середину комнаты, и
начинало казаться, что находишься на борту корабля. За окном текла Нева, такая
живая. Последние годы мама с трудом могла читать и часами сидела в качалке у
окна, следила за удивительными красками заката, постоянно меняющейся рекой,
слушала музыку. Музыка, как и красота, доставляла ей самое большое
наслаждение. Недаром, оказавшись в Ленинграде восемнадцатилетней девочкой, она
тратила последние гроши, предназначенные на еду и одежду, на билеты в
Филармонию. Когда-то мечтала стать пианисткой, но, поняв, что великого таланта
нет, сама запретила себе прикасаться к инструменту.
В письмах вновь зазвучали молодые голоса, ожили надежды на будущую мирную
послевоенную жизнь. Как странно (и больно) читать эти строки, погружаясь в то
время, заново переживая то, что было, и уже зная, что стало потом.
Они родились в одном и том же, 1908 году, в Фергане, учились в одном
классе, вместе закончили школу, очень нравились друг другу. Но встретились
снова лишь через восемь лет. К этому времени она окончила педагогический
институт, водила экскурсии по Эрмитажу, а он был уже инженером-строителем.
Случайно узнав ее адрес, он на три дня примчался в Ленинград, чтобы увидеть
ее. Они встретились и решили соединить свои судьбы. Тот день - 7 ноября 1932
года - они торжественно назвали "началом нашей эры". Потом появилась я.
В 1939-м началась война с белофиннами. Папа был призван на военную службу,
попал в батальон связи, был все время на передовой. Мама писала ему: "Мечтаю о
твоем возвращении как об огромном, несбыточном счастье, но, несмотря на это,
хочу сказать тебе: живым не сдавайся в плен". В марте 1940-го был подписан
мирный договор с Финляндией, а он все не возвращался домой. "Недавно я
дежурила в лазарете у очень тяжелых раненых. Картины эти преследуют меня. И
теперь я до конца не могу поверить, что ты уже в безопасности, и не поверю,
пока не увижу тебя. Будь осторожнее с этими проклятыми минами. У нас вся
квартира собирается устраивать тебе торжественную встречу. Я горжусь".
Он приехал, как всегда, неожиданно, летней белой ночью, перед рассветом -
стройный, молодой, с темным от загара лицом... А уже через год, в 1941-м,
сразу после объявления новой войны ушел добровольцем в Народное ополчение.
Предполагали, что через несколько месяцев все закончится. Мама не хотела
никуда уезжать из Ленинграда, дежурила на крыше во время воздушных тревог, но
он сумел уговорить ее уехать.
Помню товарный поезд, увозивший нас в эвакуацию, - один из последних
эшелонов, уходивших из Ленинграда с семьями военнослужащих. Папа сутки был на
дежурстве, прибежал к самому отправлению. Они не смогли даже попрощаться как
следует. Поезд уже двинулся, шел, а папа все держал меня на руках и бежал все
быстрее, быстрее рядом с открытой дверью товарного вагона, потом подал меня
маме, а я громко и безутешно плакала. По



Назад